live
Спутник ASTRA-4A 12073 МГц. Поляризация-Н. Символьная скорость 27500 Ксимв/с. FEC 3/4

Мы уже забыли о Советском Союзе?

27 августа в музее "Территория Террора" прошел вечер дискуссии и поэзии «Почему я не хочу возвращаться в СССР?"

Журналистка "Еспресо.Захід" посетила событие.

В барак №2 на территории музея пришли поделиться мыслями и прочитать стихи Галина Крук, Ирина Старовойт, Екатерина Михалицина, Любомир Серняк и Назар Данчишин. Модераторкой мероприятия была Ева Якубовская. Фокусной темой стало название одноименного памфлета Ивана Багряного «Почему я не хочу возвращаться в СССР?».

Захламленные балконы, канцеляризмы, обязательные короткие прически у мужчин и косички у девушек. Что между ними общего? Это привидения "советского" и можем ли мы отказаться от подобных вещей? Спикеры искали ответы в разговоре, а с проекторафоном транслировали немой документальный фильм "Человек с киноаппаратом" режиссера Дзиги Вертова.

Любомир Серняк рассказал, что такую дискуссию планировалось провести еще до карантина: "Когда мы анонсировали событие, то люди начали искренне удивляться: почему эту тему снова обсуждают? Прошло почти тридцать лет и она уже не актуальна. Но, с моей точки зрения, к сожалению, проблема с риторической плоскости переходит в реальную. Речь не о территориях, а о наших головах. Это нужно проговаривать, чтобы, как говорится, "никогда снова". Прологом к дискуссии стало стихотворение поэтессы Вальжины Морт "Белорусский язык". Как отметил Любомир, он и о наших реалиях тоже.

Эта утопия хотела стать глобальной

Ева Якубовская рассказывает, что уже второй год живет в Германии и изучает философию советского языка. "Сейчас исследую в контексте Берлина, в психосоматическом контексте. И несмотря на то, что этот язык был как второй в школе или в университетах, он все равно оставил большое влияние. Сейчас решила отбросить вопрос, почему Советский Союз – это плохо. Даже спрашивать почему часто называем его советским. Чувствуете ли вы влияние советского языка на свой язык поэзии?"

Ирина Старовойт принадлежит к поколению, которому было 16-18 лет, когда Украина стала независимой. Тогда она еще не могла голосовать на референдуме, но, как отмечает, осознавала, что живет в стране, большинство населения которой не хочет жить в Советском Союзе.

"Ни в школе, ни в университете не говорили, что Украина была в таком виде, в каком была. Основательницей Советского Союза. И в декабре 1922 года Беларусь присоединилась днем позже, чем Украина. Возможно, если бы мы не присоединились, то и Беларусь не стала бы советской республикой. И дальше эта история не распространилась бы. Чем советский проект мог привлекать? Я думаю, что ответ в черно-белом фильме, который позади нас. Это была огромная мечта и утопия людей о большей справедливости и сообществе, в котором всем найдется достойное место. Место, где каждый будет работать по способностям и будет иметь все, в чем нуждается", – говорит Ирина.

Поэтесса подчеркивает, что эта утопия претендовала стать глобальной: "Сейчас уже забыли, но тогда речь шла о "мировом пожаре" коммунистической идеологии. Нам надо помнить, что когда Украина объявила о выходе, то через считанные дни этот союз перестал существовать. Как выяснилось, в украинском присутствии скрывается его смерти. Хотя после существования Союза мечта существовать не перестала. И это касается не только бывших республик. Это касается Венесуэлы, Кубы, нескольких африканских и азиатских стран, которые прямо или косвенно поддерживал Советский Союз".

Перед призраком советской утопии надо было доказывать, почему капиталистическая система лучше. И тогда появился реальный прогресс, связанный со здравоохранением, профсоюзами, пенсионным обеспечением. И, отмечает поэтесса, пенсия впервые для людей, которые не могут работать из-за возраста, появилась в США только в середине 1930-х годов. К слову, во время экономического кризиса.

"А у нас самый большой отпечаток, который оставляет советская эпоха – это репрессии. Косвенные начались в момент так называемой коренизации, кампаний по украинизации, белорусизации и молдовизации. И когда это произошло, то мы видели, что националистический проект победил. Без него большевики не собрали бы все эти земли под свой контроль. Но, с другой стороны, проект проиграл, потому что те люди, которые считали себя национал-большевиками или национал-коммунистами, пошли "под раздачу": накладывали на себя руки, кое-кто успел пожить несколько месяцев в новых кооперативных квартирах. Другие дорогой ценой выжили. Они до конца жизни не написали ничего стоящего самих себя. Или писали, но больше не понимали, как можно писать. Этот страшный вопрос: стоит ли писать поэзию после Аушвица, прозвучавший во Франкфурте после 1945 года, в Советском Союзе появился гораздо раньше", – объясняет Ирина.

Отпечаток, который наложило на поэтессу советское наследие, почти весь содержится в маленьких книжечках. К примеру, Иван Ильенко "В жерновах репрессий": "Это мартирология той украинской культуры, которая могла быть и которой никогда не будет. И хотя одной рукой эта власть давала стотысячные тиражи, другой она все забирала. Даже их не написанные книги, их читателей. Кого расстреляли в Сандармохе? Учителей, юристов, инженеров, врачей – людей, которые могли двигать партисипативную культуру. Ту, которая является демократической для всех, где каждый может найти свое место. Нам надо помнить, что благодаря диссидентам Украина удержалась. И если сейчас не будет диссидентов, то через несколько лет мы не будет Украины".

Вопрос «Почему я не хочу возвращаться в СССР?" – это про машину времени. Поскольку ее не существует, то и сам вопрос является утопическим. "Сейчас в Украине некоторые считают, что такая машина времени существует. Мы должны понять, в каких обстоятельствах Багряный писал этот памфлет. Но подумайте и перечитайте: не написан ли он сам на советском языке? И если это так, то напомню еще одну фразу, которую приписывают патриарху Иосифу Слепому: "Мы все вышли из Советского Союза, но Советский Союз из нас не вышел". Это сказал патриарх, когда вышел из 22-летнего заключения".

Ирина говорит, что помнит своих учителей и учительниц, и страх в их глазах, когда впервые в школе пели "Ой, у лузі червона калина". Помнит, как срывали с детей самодельные сине-желтые значки и выбрасывали их в окно. "Как-то был тихий бунт в классе, когда кто-то один пришел без пионерского галстука. К концу урока все остальные тоже его сняли. Тот, кто пришел, мог не иметь ничего политического в виду. Возможно, просто забыл его дома. А те, кто снимал его в течение урока, уже несли политический месседж".

Поэтесса вспоминает, что те же учителя, которые устраивали скандалы, потом прикладывали руку к сердцу и пели украинский гимн: "Большего театра абсурда или карикатуры трудно себе представить. Мы все равно должны найти такой язык, на котором могли бы говорить и миру и Украине, потому что говорить на языке штампов и принуждения нельзя".

Вам не нужно говорить – вам обо всем расскажут

Галина Крук говорит, что ее опыт другой: "Кто жил в советское время, тот помнит, что многие истины не имели оснований. Но существовала реальность, которая опровергала, становилась первым камнем сомнения. Я происхожу из семьи, которая очень много потеряла с приходом советской власти. Осознание этой потери не совсем четко проговаривали. Я была маленькой и родственники просто боялись говорить, чтобы ребенок не рассказал этого другим. Семья делала все, чтобы я была лишена определенных коллективных опытов. Я выросла с бабушкой и дедушкой в частном доме, не ходила в ясли и садик. Взрослела с сознанием, что моя семья отказалась от всего своего имущества, чтобы их не вывезли в Сибирь. Это была семья, которая поддерживала средствами «Просвіту» и занималась развитием школ, общин, кооперативов. Они понимали, что если в них заберут имущество, то можно его нажить, а если же вывезут в Сибирь – назад не вернутся".

Галина воспринимала опыт Советского Союза как опыт жизни в чужой стране: "Понимаю, что теперь говорить это очень легко, но я имела большое внутреннее сопротивление. Не смотрела телевизор (хотя это из-за проблем со зрением). И теперь мемов из советских фильмов не понимаю. Я даже не знала русского языка. Кажется, в 94-м году мы поехали в Могилянскую академию на конференцию. Мне дали путеводитель на русском языке. Я не умела читать и делала это плохо".

Наибольшей травмой, отмечает поэтесса, для нее стало то, что в Советском Союзе боролись с индивидуальностью: "Она была моим протестом против системы. Я эмоционально реагирую, когда появляется безликое «мы»в поэзии. Оно касается неизвестно кого. Но есть пафос, за которым признаю право: появляется историческая масса и все происходит ситуативно. Это как Революция достоинства".

Порой кажется, что гораздо проще, когда выбор кто-то сделает за тебя. Тогда появляется инфантилизм, который со временем выливается в восхищение совком как системой: "Когда-то удивила одна студентка. Я объясняла, что такое самиздат и как он появился. Что невозможно было напечатать книгу в государственном издательстве. Она спросила, а почему бы не пойти в другое. Не понимала, что другого варианта не было".

Для Екатерины Михалициной первый опыт, связанный с Советским Союзом, заключался не в языке, а в отсутствии разговоров: "Это то, чего мне до сих пор очень не хватает, и то, на что я, 38-летняя, очень эмоционально реагирую. Когда телевизор воспринимают как единую форму собрать всю семью вместе. Вам не надо говорить – вам обо всем расскажут".

Прабабушка писательницы – переселенка. Она привезла из Польши альбом: "Там были фотографии, на которых изображено что-то такое похожее, как во дворе музея. Все, что сейчас есть, – это воспоминание, где я сижу маленькая, рядом прабабушка, за окном снег. Она листает альбом и рассказывает, но я не помню, о чем. Не имею слов в голове, есть только картинка. И литература – это мой способ поговорить, найти те связи, которые мне оборвали. Хотя никого не обвиняю".

Екатерина говорит, что даже сейчас можно увидеть в школах, как относятся учителя к левшам. "Один из самых страшных школьных воспоминаний – это когда пришла молодая учительница русского языка и била одноклассника линейкой по кистям рук. Когда ты в голове кричишь, но ничего не можешь сказать. Разве только посочувствовать после. Когда взрывается Чернобыль, приходишь к учителям и спрашиваешь: "А что там?». Отвечают: "Тихо! Оно тебе надо? Тсс ". И вот это "тсс"– это мой Советский Союз".

Екатерина говорит, что до сих пор живет карательная советская медицина: "Многим людям трудно именно в этой сфере доверять кому-либо. Я была свидетелем жаркой дискуссии, которая касалась акушерского насилия. Люди говорили, что такого нет. Говорили в комментариях: "Может, еще стоматологическое насилие придумать?» Если с ребенком что-то случится, то часто женщина не имеет права даже попрощаться. Врачи не говорят этого. И ты травму отсутствия несешь за собой. Что ты мама, но ребенка нет! И больница выступает как беспомощность, отсутствие голоса".

Назар Данчишин воспринимает язык советского дискурса как набор слов без смысла: "Есть классический официальный деловой язык. Часто же слышим, что представители власти или, к примеру, полиции так говорят. Можно сказать даже так: "Субъект прибыл на свидание с целью предотвращения скуке и устранения печали". Это то же самое, что "в ходе встречи работников нефтедобывающей промышленности","выявление наиболее существенных причин »и т. д. То есть слова накоплены, а цели не понимаем. Мне это напоминает, когда различные советские полководцы получали победы количеством людей. И хотя я родился не в Советском Союзе, но все это перенеслось в независимую Украину. 24 августа мы увидели квинтэссенцию того, во что превратился невыход "советского" из нашей страны".

Уменьшить боль и обработать травму

Любомир Серняк говорит, что хотел бы не иметь советского опыта: "Советского, постсоветского имел гораздо больше, чем надо. Мы имеем советскую преемственность. То есть покруча. Не надо ничего адаптировать, улучшать. Его необходимо радикально перечеркнуть, иначе все дойдет до тупого нарратива "какаяразница". Даже в моей семье, где люди с проукраинским видением, ностальгия. Они этого объяснить не могут".

Поэт считает, что система на бытовом уровне пытается унизить человека: "К примеру, все мы были в Киеве и ездили в метро. И эти турникеты созданы для того, чтобы сделать больно. Мы ходили в госучреждения старого образца – это коридоры запертых дверей. Кафка иначе написал бы "Замок", если бы туда попал. И вот у моей мамы была уже выработана модель, что там делать. Часто приходится ссориться, но объяснить ей, что это глупо, я не могу".

Ирина Старовойт приводит пример Светланы Алексиевич, которая считает себя антисоветским и одновременно советским человеком. И преодолеть это противоречие можно по концепции Федерико Феллини: "Жемчужина – автобиография устрицы. Но жемчужина начинается с песчинки, которая застревает в мягком теле. Это очень больно, но устрица начинает обволакивать ее перламутром. Она уменьшает свою боль и обрабатывает травму. Мы так же можем это делать".

новости партнеров

6 марта, 2021 суббота

5 марта, 2021 пятница

4 марта, 2021 четверг

6 марта, 2021 суббота

5 марта, 2021 пятница

4 марта, 2021 четверг

3 марта, 2021 среда

2 марта, 2021 вторник

1 марта, 2021 понедельник

28 февраля, 2021 воскресенье

Спутник ASTRA-4A 12073 МГц. Поляризация-Н. Символьная скорость 27500 Ксимв/с. FEC 3/4

Введите слово, чтобы начать